Корені російського корупційного грантоїдства

У грудні минулого року в Софії демонтували пам’ятник Олександрові ІІ, якого прийнято називати царем-визволителем болгар від Османського іга.

В оповіданні Сергія Пінчука показане зародження традицій російської грантоїдської корупції. Чиновник під приводом поширення ідей слов’янофільства утилізує бюджетні кошти. Сюжет засновано на архівних данних. 

Довідково: Торік збанкрутіла Греція спрямувала по Світу

2200 викладачів грецької мови. Росія – російської – 17.

Сергей Пинчук. Главный агент благотворительности 

В Рущуке Ники Хворобьев сошел с поезда. В его руках был потрепанный дорожный саквояж, на днище которого покоилась литровая бутылка фирменного, хорошо очищенного белого крепкого столового вина производства компании Петра Арсеньевича Смирнова, с белой головкой, запечатанной сургучом. Это, собственно, и был прообраз современной водки – спирт-ректификат, разведенный «самой чистой» мытищенской водой и профильтрованный через березовый уголь. В соседнем отделении вместе с бритвенными принадлежностями, смятыми газетами, был прикреплен серебряный питейный стаканчик и еще ода, миниатюрная бутылочка, грамм на 200, так называемый «мерзавчик».
Хворобьев никуда не торопился. Он с некоторое время постоял на улице, испытывая терпение извозчиков, кидавших на него вожделенные взоры: господин в партикулярном платье, в отличие от офицеров, по большей части безденежных, явно был их потенциальным клиентом. Однако, словно дразня их, Ники достал из портсигара сигаретку и с наслаждением затянулся, мечтательно смотря куда-то вдаль на хмурые облака, не замечая скорбные фигуры, притулившиеся на возках. Было довольно морозно, поэтому Хворобьев купив у колоритной бабы в толстых юбках, – то ли валашки, то ли болгарки, – сидевшей тут же, у вокзала и апатично грызшей семечки, пару огурцов, прошел к станционному буфету. Из саквояжа незамедлительно был извлечен «мерзавчик». Нежно проведя рукой по бутылочке, Ники, сбил сургуч с головки, легонько ударив ее о стену, затем ударом о ладонь была вышиблена пробка, а содержание бутылки в два приема перекочевало в глотку Хворобьева. Крякнув, он надкусил огурец, оказавшийся на вкус приторно сладким и противным. Сплюнув от огорчения, Хворобьев бросил огрызок под лавку. Пригладив ладонью свою редеющую подкрашенную шевелюру, он направился к выходу.
– Здравей, господаре! Елате с мен? – сверху на него взглянуло смуглое и рябое разбойничье лицо извозчика.
– В Тырново, – лаконично распорядился Хворобьев, загрузив свое рыхлое тело в коляску. И пока колеса тряслись по ухабам, он гнусаво мурлыкал себе под нос странную для болгарского уха песенку про какую-то «звезду»:
«Гори, гори, моя звезда,
Волшебно благодатная.
Ты будешь вечно не закатная,
Другой не будет никогда».
Это действительно был его звездный час. Другого, как смутно понимал Хворобьев, ему вряд ли дождаться. Даже второстепенные и третьестепенные агенты вроде Громбаха, Сахара, Меньковского, приехавшие в Румынию и Болгарию нищими и несостоятельными должниками, а иные даже бежавшими от долгов, возвращались теперь в ту же Россию домовладельцами, землевладельцами, крупными помещиками, богачами с сотнями тысяч в карманах, а порой и «кавалерами» некоторых орденов. Цены на все, абсолютно все, поставлявшееся в действующую армию, были вздуты до невероятных пределов, в карманах поставщиков и интендантов оседали громадные суммы. Кто только не шел в эти «товарищества» и «общества» занимающиеся снабжением армии. Уж на что специалисты науки, казалось, были далеки от этого рода деятельности. К примеру, одного профессора университета надежда на быстрое обогащение заставила поменять наблюдения на астрономической башне и рефактор на наблюдение за кулями овса и муки… Из Москвы устремились на миллионное дело люди, дотоле не выезжавшие из Белокаменной, смиренные чиновники, числившиеся по благотворительным учреждениям, громко обещавшие благотворить армию и несчастное славянское население, издержавшиеся помещики, военные, юристы. А уж он то, Иоанникий Федорович Хворобьев (для друзей просто «Ники»), никогда своего шанса не упускал. Он обладал несколькими очень важными качествами чиновника – умел много пить, не теряя при этом головы, как многие из его коллег, много и цветасто говорить (особенно славилось его умение произносить длинные и порожние тосты во здравицу начальствующих особ), и писать подчерком с изящным закруглением. Окончив университет по кафедре славянской филологии, он некогда успел вкусить канцелярскую службу под ферулою князя Черкасского, бывшего градоначальником Москвы, потрудился в канцелярии Министерства иностранных дел и даже попал в посольство в Константинополь. Однако с послом, графом Игнатьевым, у него как-то не заладилось: граф категорически воздерживался от алкоголя и не переносил скабрезных анекдотов Хворобьева. После незадавшейся дипломатической карьеры Хворобьев подвязался на административной должности в Москве в Обществе любителей народного пения. Протекцию ему оказал тот же князь Черкасский, подписавшийся одним из первых учредителей под злополучным уставом Общества, не пережившего одну из ревизий.
С началом русско-турецкой войны старого благодетеля Хворобьева государь назначил императорским комиссаром в Болгарии, наделив широкими полномочиями, штатами и бюджетом и выразил твердую волю, чтобы «там, за Дунаем, сделано было нечто вроде совершенного нами в Польше». На расходы по управлению Болгарией из российского бюджета, разоренного войной и вынужденного производить внешние займы, были ассигнованы бешеные по тем временам деньги – 1,2 миллиона рублей, выделенные тремя траншами. Министерство финансов почему-то надеялся, что эти деньги будут когда-либо возмещены болгарами в счет их будущих доходов .
Узнав об этой новости, Хворобьев почувствовал себя ожившим. Его терпение было вознаграждено, так как на саму войну Ники, прослышав про шальные пули и свирепствующий тиф, решил все же не торопиться, предпочитая рисковым барышам трезвый расчет и гарантии сохранности своей жизни. Выхлопотав для себя должность «главного агента благотворительности» от Московского и Петербургского славянских обществ, Хворобьев отправился в послевоенную Болгарию в поисках своей звезды. Она была не такой уж недосягаемой: просто смотреть надо было не на небо, а на землю, где установилась временная власть русского гражданского управления. В Болгарии Хворобьев развил кипучую деятельность. Сегодня его видели в Тырново, где Хворобьев встречался с пострадавшими от погромов башибузуков, завтра он был уже в Ловче или Казанлыке, где посещал детские приюты и родильные дома, а послезавтра его путь лежал в отдаленное болгарское село, где и делать было собственно нечего и народу было с гулькин нос. Везде Воробьев раздавал латунные иконки, дешевые книги, восторженно говоря о нерушимой братской дружбе славянских народов и царе-освободителе, скинувшем вековые узы рабства, скорбел над могилами павших. Прослезившись от таких речей «братушки» наливали Хворобьеву ракии, а где-то дешевого вина и кормили, чем Бог пошлет.
«Сопоставление такой громадной потребности в помощи скудостию имевшихся в моих руках средств ее удовлетворения, – писал дрожащей рукой Хворобьев после очередного мероприятия, старательно выводя столь любимые им округлости, – не остановила моего участия в подаянии некоторой помощи делу от имени славянских обществ. Я решился помочь тем, собственно, церквам, прихожане которых заявят намерение восстановить их немедленно. Таким образом, я нашел возможность оказать помощь 46 церквам, на что израсходовано из сумм Московского общества 4281 франк 40 сантимов и Петербургского – 2595 фр. 40 ст., не считая помощи Тырновской церкви 40 мученикам. Кроме того я отпустил на содержание Адрианопольской епархии архимандрита Евфимия 103 франков».
Особенно увлекся Хворобьев поиском частных благотворителей и спонсоров, поставлявших ему церковные книги, утварь, священнические одежды, напрестольные кресты и евангелии. Шесть икон им было роздано в храмах, готовящихся к освещению. Седьмую, по сходной цене, он продал тому же Евфимию, попросив батюшку во имя новых поставок подписать отчет за получение двух икон вместо одной. И снова заказал в Московском обществе сумму на 314 франков для оказания помощи поруганным славянским храмам. Дело народного образования в Болгарии, по мнению Хворобьева, требовало усиленной помощи извне, особенно в столь смутное время. На это, естественно, были нужны деньги. И немалые. Годовой бюджет Ники успешно израсходовал за считанные месяцы, списав большую часть расходов на прогоны лошадей и суточные.
Он успел выдать охридскому митрополиту из сумм Московского общества для восстановления училища в Фессалониках 2040 франков, 185 франков перепали талантливому юноше из города Самокова Танжерову, выразившему желание поступить в училище для приготовления русских переводчиков, купил книг для открывавшегося в Софии класса словесности на 140 франков, роздал ученикам сельских училищ книг на 21 франк. Чтобы способствовать поднятию у болгар народного духа, Ники заказал в Москве матрешек и балалаек и принял участие от имени славянских обществ в «некоторых патриотических предприятиях». «Таким образом, – с некоторой грустью констатировал Хворобьев в своем очередном отчете, – мною израсходовано в помощь собственно первоначальным школам еще 2828 франков». Через некоторое время обнаружилась необходимость «уврачевания ран, уже открывшихся и еще имевшихся открыться». От имени славянских обществ Хворобьев обратился к тому же князю Черкасскому, указывая, что никаких средств славянских обществ на это благое начинание уже недоставало, с просьбой выделить от казны еще 2000 франков для создания «Комитета вспомощестования пострадавшим жителям из числа христиан, единоверных соотечественников, города Плевны».
Неистребимая тяга к прекрасному привела Хворобьева к еще одной блестящей и свежей, по своему содержанию, идее – истребовать для воспитания нравственных чувств у освобожденных болгар рояль. Сказано – сделано. Дорогой палисандровый рояль Шрёдер с перекрёстным расположением струн и новым дизайном вскоре украсил отделение славянского общества в Тырново. Проведав, что князь Черкасский отпустил уже значительную часть денег в распоряжение местного губернатора в помощь болгарским беженцам, Хворобьев, не долго думая, заявился к нему на прием. Представившись, он сразу взял быка за рога:
– Сударь, а не признано ли будет сократить число призреваемых в тырновском приюте собственно на счет славянских обществ?
– То есть как это? – недоуменно уставился на него выпуклыми остзейскими глазами генерал-майор Огюст Казимирович Гибш фон Гросталь, – что скажет на сие самоуправство Владимир Алексееевич?
– А вот так: вы перечисляете эти деньги на счет некой фундации. Скажем, «Общества публичной библиотеки». Мы же за счет славянских обществ образуем точно такой же приют для бездомных стариков и старух. И овцы будут целы и, – Хворобьев многозначительно посмотрел на опешившего губернатора, – волки будут сыты! Владимиру Александрович предъявим новую обитель под колокольные звоны и аплодисменты патриотически настроенной болгарско-русской общественности. Устроим-с, так сказать, моноклисию. (Хворобьеву очень понравилось это болгарское слово, обозначавшее богослужение в одной церкви с участием священников всех остальных церквей города. «У нас с тобой своя моноклисия», – смеясь, говорил он по ночам своей сожительнице Шкварчук).
– Что-что? – переспросил губернатор.
– Это, Ваше превосходительство, когда все попы разных церквей собираются в одной церкви и поют так сладостно «ааа», – затянул Хворобьев. – Внешне все красиво, благопристойно и торжественно. Почти как в Успенском соборе. Можно показать и Его сиятельству. Для нас с вами, – он особенно подчеркнул «вами», – важно зримое свидетельство нашего усердия.
На новую петицию, подписанную Хворобьевым и городскими властями Тырнова и Ловчи, в Петербурге отреагировали положительно, выделив для обустройства обители для призреваемых детей и стариков еще 39 464 франка. Подробный отчет в произведенных им расходах он незамедлительно отправил в Петербург и Москву правда, утаив, что стоимость обители не превысила и 5000 франков. Оставшиеся средства губернатор вместе с Хворобьевым и подрядчиками поделили в нужной пропорции. К моменту открытия нового приюта, его прежний благодетель князь Черкасский внезапно скончался и новый комиссар князь Дондуков собирался приехать лично вместе с министром народного просвещения и исповеданий Болгарии, бывшим профессором харьковского университета Марином Дриновым. Узнав об этом, Хворобьев жутко разволновался. Он носился как заведенный от церкви к приюту, распекал почем зря подчиненных, суетился и трижды поменял расположение стульев в актовом зале: «Кто и где сидит – это самое главное в жизни, господа-с!».
На удивление моноклисия прошла гладко. При выходе князя из церкви, митрополит вел его под руку, а народ целовал его мундир. После молебна он сразу отправился в новый приют, украшенный цветами, а над аркой, у входа были растянуты транспаранты с надписями «да живей Россия», «да здравствует царь». Дондуков поблагодарил болгар за сердечное отношение к нему, говорил о симпатиях России к Болгарии, советовал всегда обращаться к России в уверенности, что она никогда не оставит без помощи родственную страну. Вставил пару фраз и Хворобьев, громогласно заявивший, что все, что он делает здесь, он делает исключительно вместе с болгарскими партнерами. При этих словах, по сигналу Стоичко, болгары начали дружно аплодировать.
Вечером после отъезда Дондукова в местном кабаке, закрытом в первый раз в жизни для остальных посетителей, вино и водка лились рекой. Попойка началась рюмками за царское величество, за каждую из особ императорской фамилии, за непобедимое русское оружие. Когда же дошли до тостов за каждого из присутствующих, Хворобьева неудержимо потянуло в воспоминания. Оказалось, что он был знаком и находился в свойских отношениях чуть ли не со всем московским и петербургским высшим обществом. Обладая живым умом и языком, как бритва, Хворобьев упоительно вещал о закулисной стороне жизни знаменитостей, не щадя их репутации. По его словам выходило, что умных и порядочных людей он почти не встречал. Сам он в своих историях был исключительно остроумным и находчивым персонажем. Так, композитору Балакиреву, мучительно переживавшему духовный кризис, Хворобьев на кухне, мимоходом жаря котлетки, напел аккорды будущего знаменитого романса «Приди ко мне», а Феде Достоевскому, не знавшему как завершить сюжетную линию со студентом-убийцей в будущем романе, Ники авторитетно посоветовал «всенародно покаяться». Даже текст манифеста об отмене крепостного права, как выяснилось, его рук дело: «Тапильский, сенатор, помню, приехал в первопрестольную уговаривать Его Высокопреосвященство (митрополита Филарета), а он ссылался на недостаточное знакомство с предметом поручения. Известное дело – тотчас позвали меня, и к утру 4 февраля, господа, не поверите, текст был готов!». От таких откровений душа Гибша фон Гростоля затрепетала жаворонком: «С каким высоким человеком имею честь общаться!».
– Святое дело делаем, господа! За нерушимую дружбу с единоверным народом! – зычно провозгласил Хворобьев, чокнувшись с губернатором и болгарином-подрядчиком Стоичко.
– О, майн готт, майн либе фройнде! – пьяно рыдал на плече Хворобьева губернатор, пытаясь рассовать по своим бесчисленным карманам смятые купюры. Разноцветные бумажки с изображением величавых русских царей падали на пол и пока губернатор пытался их поднимать, начинала валиться каракулевая шапка. После третьей безуспешной попытки совместить сбор банкнот с поднятием головного убора, губернатор надел шапку на счастливого болгарина и сразу же успокоился.
– Момче мое! Бакшиши, ай, русский бакшиш. Ай, как щедра матушка Россия, – вдохновлялся раскрасневшийся болгарин, – мой дом, Ники, теперь твой дом.
– Мон папа, не ве па, ке же дансе, ке же дансе, – затянул бодренькую польку Хворобьев. – Взгляд его стал совсем мутным, глаза налились кровью. Он со стуком поставил очередную рюмку на стол, пролив водку на скатерть.
– Господа! Господа, а знаете ли вы, господа, что мон папА (с ударением на «а») служил под началом Дибича-Забалканского. Почти адъютант самого генерал-фельд, – тут Ники нечаянно икнул – и не смог закончить фразы. А мамАн, – в голосе Хворобьева появились жалостливые нотки, а веки внезапно увлажнились, – а мамАн была фрейлиной при дворе. Меня самого звали стать генеральным консулом в Филлипополе – отказался! Сам Дондуков-Корсаков слезно упрашивал! Не по мне! Да, что за обычай такой дурацкий запивать мастику водой? – возмутился Хворобьев, опорожнив очередную рюмку. Подцепив острием вилки одинокую маслину, он вдруг переменил тему разговора, обратившись к задремавшему Стоичко: «Друже, а нет ли у тебя на примете какой-нибудь соблазнительной дамочки с формами, турчаночки или болгарки? Я бы преподал ей пару любовных уроков!»
Оставим на совести Ники его утверждения насчет адъютанта бравого Дибича-Забалканского. Его отец, как говорили, был не из заправских дворян, а выслужился. И женился он то ли на чьей-то побочной дочери, то ли дочери замоскворецкого купчика-мануфактурщика. Но, тем не менее, на фоне такого публичного успеха, акции Хворобьева в глазах чиновников из императорского управления резко пошли вверх. Окрыленный Хворобьев свел своего старого приятеля, французского подданного Марешаля с консулом, который от имени Управления императорского российского комиссара подписал с ним договор на эксклюзивную скупку зерна. Вообще-то это был открытый конкурс и его условия подразумевали рассмотрение заявок от разных участников. Но из семи заявлений с обозначением условий для покупки от казны десятинного зерна была выбрана заявка никому неизвестного негоцианта Марешаля. В договоре так и было прописано: «г. Марешаль, французский подданный негоциант, обязавшийся покупать всякого рода зерновой хлеб, собранный и доставленный в десятинный налог в губерниях Филиппопольской и Сливенской в нынешнем 1878 году». Пшеницу он брал по 11 франков, а ячмень и рожь по 5 франков. Продавал же за 20, за каждую Хворобьев получал свои гарантированные 10 сантимов. По настоянию Хворобьева Марешаль также стал соучредителем «Общества публичной библиотеки». «Франс, это же наше общее благородное дело», – пламенно убеждал его Хворобьев. Не отставала от Хворобьева и его сожительница, некая мадмуазель Шкварчук, особа глубоко провинциальная («жеманная девочка со сладкой глупостью в глазах», – как поэтически называл ее сам Ники), решившая про себя, что она настоящая эмансипе и не кто-нибудь, а «рыжая фурия». Она проводила для болгарской публики салонные вечера под рыдания русской гитары.
Стоя перед зеркалом Шкварчук, оттопырив подбородок, старательно пыталась придать более чувственную форму своим тонким, кривящимся к уголкам рта, губам. «Конечно, с фигурой мне не очень-то повезло, – думала Шкварчук, оглядывая с разных сторон свое отражение, – но у меня так много других достоинств. А главное, Ники без ума от меня!». Хворобьев, который в этот момент был занят написанием очередной реляции в Москву и Петербург, никак не мог придумать достойного окончания глубокомысленного предложения: «Принимая во внимание, что с освобождением Болгарии от турецкого ига молодое поколение страны при его любознательности и трудолюбии и жажде учения должно сделать весьма быстрые успехи на пути к цивилизации и прогрессу… ». Со скучающим видом он обратил свой взор в окно – его мадмуазель в нарядной шляпке и ботильонах на высоком тонком каблуке усаживалась в экипаж. «В город намылилась за покупками. Вот же фря!» – мелькнула у него циничная мысль. Он не испытывал к «рыжей фурии» особо пламенных чувств, вполне рационально используя не только скромные телесные данные мадмуазель, но и ее врожденную женскую наблюдательность. Шкварчук стала для него своеобразными «глазами и ушами». «А как ты относишься к господину Н? А что ты думаешь по поводу господина Х?», – частенько задавал он вопросы своей подруге, внимательно следя за ее реакцией и ответами.
Как только стих цокот копыт по мостовой, Хворобьев вернулся к начатому тексту. Перечислив главнейшие факты своей годичной деятельности по званию агента общества в Болгарии, деятельности, как писал Хворобьев, «ныне практически прекращающейся за расходованием всех мне порученных сумм, в чем представляется краткий отчет за последнее время, в дополнение к прежде представленным. Таковым же, позволяю себе обратиться к обществу с просьбой, оказать возможную помощь и поддержку Софийской публичной библиотеке, снабдив ее своими изданиями и другими книгами, а также рассмотреть возможность выделения дополнительно средств». Время бежало стремительно, срок его командировки заканчивался. И Хворобьев решился на этот грандиозный по финансовому замаху проект – стал просить Петербург и Москву средства на открытие в Софии публичной библиотеки с «бесплатной при оной читальне из книг на языках преимущественно русском и болгарском». В этих видах он образовал в Софии еще одну фундацию «для устройства, развития и управления названным учреждением». Для «увеличения средств библиотеки» Хворобьев предложил открыть при ней книжный магазин и магазин церковных книг, утвари, одежд и облачений.
«Засыпался» Хворобьев на идее воскрешения древнейшей святыни одного старинного города от имени славянских обществ. Петицию к его прошению на имя царя подписала передовая болгарская общественность. Через месяц закипела работа. Через полгода святыня, блистая сусальным золотом куполов и, радуя глаз свежей штукатуркой, возникла аккурат напротив точно такой же, только старой и обветшавшей часовни. Эту странность случайно заметить генеральный консул в Филлипополе, бывший соратник графа Игнатьева, Церетелев, о чем и сообщил Дондукову и в Петербург. Реакция была незамедлительной. В бумаге, подписанной директором комиссариатской канцелярии генерал-майором Домонтовичем, говорилось, что «Высочайше повелено надворного советника Иоанникия Хворобьева выслать немедленно на родину. А о таковом приказании императорского комиссара канцелярии имеет честь сообщить штабу оккупационных войск для надлежащего распоряжения с просьбою о последующем уведомить».
Еще месяц ушел на то, чтобы разыскать автора скандала, следы которого затерялись на горных перевалах Македонии. Жандармский офицер с трудом нашел его в отдаленном селе, где Хворобьев развернул деятельность по снабжению мусульманского населения библиями и русскими букварями. Прочтя предписание о своем возвращении на Родину, Хворобьев, встав в театральную позу, гордо продекламировал: «Для блага родины страдать по пустякам, – Что уж таков у нас удел разумной жизни…». Но офицер не став дожидаться конца представления, прервал его на полуслове:
– Ну, папаша, а теперь в путь-дорогу. Собирайтесь скорее!
Из Болгарии Хворобьев переносится прямо под сень хоругви Кирилла и Мефодия, где голос его вещал о «нерушимых узах братства» слуху собравшихся в Москву славян. Затем скромная доля гостеприимного эконома в Общества Любителей Словесности.
Звук становится все тише и тише, и наконец, занавес бархатным полотном совсем скрыл от зрителей фигуру главного героя.

Москва, 2013 г.

Comments are closed.